Мы в социальных сетях


Голосование

Вы счастливы в браке?
 

Последние комментарии


На работе я могу заставить железо гнуться, но в быту тряпка невероятная

Елена ШАТАЛОВА
 
Репортер Ирада Зейналова взяла на себя тяжелую мужскую ношу – быть ведущей аналитической программы. Она не жалуется, хотя порой слезы и накатывают. Все-таки женщина...

Мы встретились в одном из кафе «Останкино». Табачный дым шел коромыслом ото всех столов. Будучи знакомыми не первый год, обращались друг к другу на «ты».
– На телевидении, как мне кажется, большой процент курильщиков...
– Сейчас уже немного, что радует. В «Останкино» курить можно в особо отведенных местах, и я жду момента, когда в здании запретят дымить вообще.
– Но ты и сама жертва привычки. Неужели тебе так необходим указ?
– Нет. Но когда нужно выйти на улицу, делаешь это гораздо реже. И дышится легче, и голова лучше работает.
– А сын разве не мотивация? Чтобы не подавать ему дурной пример.
– Но он же и так не курит… Израиль и Англия, где мы жили, когда я там работала, пошли ему на пользу. Тимур считает, что это дорого и некрасиво. И воняет.
– У тебя Тимур с девяти лет не жил в России — Англия, Израиль… Ему, наверное, сейчас трудно привыкать к нашим условиям?
– Да, у него есть проблемы. Скажем, в школах при посольствах нет такой иерархии в отношении учителей и учеников, в российской ребенок четко должен знать свое место. Тимур и вырос другим, скажем, здесь, в Москве, его смущает, что доклады в школу нужно сдавать на бумаге: в Англии его приучили к «зеленым» технологиям; он не чистит зубы под проточной водой, потому что в Израиле нас приучили экономить воду. Но меня радует, каким сын стал. Как-то звонит мне: «В метро двое отняли у хипстера мобильный, я заступился». В следующий раз вызвал полицию, когда приставали к бомжу. Мне кажется, человек, выросший в Москве, прошел бы мимо таких ситуаций. Тимур жил в Лондоне, где понятие гражданского общества развито очень высоко, и научился быть неравнодушным. Там, что бы ни произошло, люди либо вызовут полицию, либо помогут. Плюс он рос в Тель-Авиве, где любая внештатная ситуация считается угрозой, люди там очень настороженные. Это выработало в нем взгляд, наметанный на события.
– Очень по-репор­терски. Если сын захочет стать журналистом, поддержишь?
– Не хочет. Пытаюсь уговорить поступать в МГИМО на международную журналистику. Прекрасная профессия, хорошее образование, отличные шансы посмотреть мир. Тимур с мозгами парень, у него и английский, и немецкий. Но он сказал: «Все что угодно, только не журналистика. Не хочу, как вы с папой, до кровавых соплей все время впахивать».
– А как на жизнь будет зарабатывать, уже решил?
– Нет, пока определяется. Уже пора. Да я сама в его возрасте точно так же не знала, листала газеты и думала: с медалью везде могу пройти, вот хоть в Вильнюсский универ. Почему-то мне это казалось удивительно интересным, но выбрать все равно не смогла. Пошла куда родители посоветовали. Причем мама умоляла в иняз или МГИМО, а папа сказал: профессию получишь, потом хоть куда. Я и отправилась мешать порошки в МАТИ. Тим точно такой же: мозги есть, а куда применить — не знает.
– Подростку порой так хочется положиться на человека, которому он привык доверять. Тем более когда мама такая сильная…
– Не исключено. Сильная мама, с одной стороны, хорошо. Я была ему опорой, формировала характер, говорила: «Не бойся, не ври, жалей людей, не мсти обидчику». Но с другой стороны… Вот недавно он отправился с друзьями на тусовку, которая проходила в 12 километрах от Москвы. А я на работе, заканчиваю поздно, часов в 10–11 вечера, но сын уверен, что я его заберу, и не спрашивает, ела ли я, устала ли… На улице снегопад, машину носило, мне было страшно, но я ехала, а сын звонил: «Все остались ночевать, а я стою, жду тебя на остановке».
– В общем, пожурила…
– Не умею быть жесткой и жестокой.
– А мне казалось, что-что, а жесткость в тебе присутствует.
– На работе. Не дома. На работе могу заставить железо гнуться, часы идти в обратную сторону. Но в быту тряпка невероятная. Из меня веревки можно вить. И мужу, и сыну, и друзьям, и родственникам. В Англии русские эмигранты учили меня бытовой жесткости. Ко мне в Лондон любили приезжать гости, причем часто, и иногда даже не друзья — дальние знакомые. Как-то подруга-психолог посоветовала: «Когда тебе позвонят и скажут, что приезжают, скажи, что ты рада, ждешь, но спроси, какой отель им заказать». Прошло много времени, прежде чем я решилась. Позвонил сотрудник редакции, которого я знала только по голосу, я спросила: «Какой отель вам заказать?» Он ответил: «Я приеду не один, а с девушкой». «Какой отель вам заказать?» — «Не парься, мы остановимся у тебя». На этом я сломалась…
– Недолго ты сопротивлялась…
– Знаешь, я достаточно восточная женщина. Выходной трачу на то, чтобы готовить, убираться, гладить. Если схалявлю и проведу его иначе — высплюсь, книгу почитаю, схожу к друзьям – у меня потом такие угрызения совести! Ну ладно, суп на неделю сделать можно, но ужин — нет. И в два часа ночи я иду на кухню, если знаю, что на следующий день ребенку что-то нужно есть.

Свой игрок в чужой команде

– Ты сказала, что многому научила сына…
– Мы можем научить только тому, что любим сами. Как бы мы ни прикидывались, что нам нравится R’n’B и Тупак (американский рэпер. — Прим. «Телесемь»), я такой «тупак» в этом, что придумать невозможно. Тем не менее пытаюсь поддерживать разговор. Но за обещание неких благ я предложила сыну: я смотрю один твой дурацкий фильм, а ты мой. Так мне удалось втолкнуть в него «Стену» Pink Floyd, «Бег» Наумова и Алова, «Ромео и Джульетту», заставить послушать The Beatles. И теперь в школе он самый крутой, потому что все рассказывают про Тупака, а он – мол, ерунда, вы слышали «Стеночку»? Я и говорю Тимуру: «Слушай маму, я же свой игрок в чужой команде».
– У вас доверительные отношения…
– Всегда такие были. Тимур привык, что мы всегда вдвоем, спиной к спине. Проблема детей, выросших на корпункте, – в абсолютной временности жизни, друзей. Дети, учившиеся в посольской школе, спишутся через Интернет, но не увидятся, скорее всего, никогда. Уезжая, ты покидаешь не просто город — целый кусок жизни. И Тимур к этому привык.
– Сын по этому поводу претензий не предъявлял?
– Предъявлял, но они все время разные. Когда мы приехали в Лондон, он сказал: «Какого черта! Я в Москве был самый хороший мальчик в классе». Когда уехали из Англии: «Вспомни, как мы гуляли в парке, у меня была девушка, друзья, я занимался скейтбордом». Потом: «Зачем мы уехали из Израиля?» А по возвращении в Москву не сразу, но сказал: «Спасибо, что мы вернулись». В Израиле не замечаешь, как выпадаешь из московского культурного процесса: вроде все по-русски говорят, а вот музеев, театров — того, к чему мы привыкли, – все-таки не хватает. Тимур там все время ездил на велосипеде и занимался боксом. Все мышцы, кроме мозговой, накачал. Правда, сейчас он и за это благодарен: «Знаешь, у меня сильно подросла самооценка, здесь мальчишки тощие и серые, а я такой накачанный». Но главное, выяснилось, что в Москве ему дико интересно: скажем, ему понравилось ходить в театры. Мы были пару раз в Большом, а в «Современник» по понедельникам, в мой единственный выходной, как на работу ходим.

Войти дважды в одну реку

– У тебя всегда был выбор. Уезжая работать в Англию и Израиль, ты могла оставить сына в Москве, с мужем. Почему ты всегда брала на себя эту ответственность?
– У Тимура была уникальная возможность посмотреть эти страны изнутри, не как турист. Да, мне было тяжело и морально, и физически, и по деньгам. В девять лет по английским законам его нельзя было оставлять одного, нужна была то няня, то мама. Я все время думала, с одной стороны, что подготовить к эфиру, с другой — кормлен ли сын, что ему надеть завтра и чем занять.
Но это и мой эгоизм тоже. В Лондон сам бог велел. Вся мировая культура перед глазами. Хотя именно там у Тимы начались проблемы со здоровьем, он оказался неприспособ­ленным к местной погоде. Ему ставили диагноз «клиновидные позвонки», а это в будущем горб. В Израиль я во многом согласилась поехать из-за сына. Хотя знала, что это дико тяжелый корпункт, что там должен сидеть мужчина, что там может быть война. Но там море и солнце, и у сына все как рукой сняло, все диагнозы остались в прошлом, он вырос на 20 сантиметров, теперь он метр восемьдесят, а был самый маленький в классе.
– Не кажется ли тебе, что семья — заложник твоей профессии?
– Я никогда не знала другой жизни. Изначально я была заложником профессии мужа. Он тогда был известным репортером. Мы жили в его ритме. Я была беременна, мне рожать чуть ли не сегодня-завтра, а Леше нужно лететь на Шпицберген. Я села за руль огромной, тяжелой «Нивы» без гидроусилителя и повезла его во Внуково, но рейс отменили. Так было несколько раз за день. И когда он уже устал и лег спать, лететь нужно было утром, у меня ночью начались схватки, но я боялась разбудить его, бегала по квартире, рвала на себе волосы, но знала, что он должен выспаться. Дотянула до семи утра. Когда я его разбудила, он позвонил своей маме (она врач), объяснил, что со мной происходит. «Ира родит через 15 минут, — сказала она. — Вам надо успеть». Мы успели.
– Скажи, есть люди, которым ты можешь пожаловаться?
– Конечно. Но когда жалуешься, на тебя потом смотрят с соболезнованием, спрашивают: «Ну как?» И тебе становится неловко: тебе уже не хочется об этом говорить, ты закрылся, пережил проблему или смирился с ней. К тому же у человека могут оказаться свои проблемы, и он просто тебя не услышит.
И очень обидно, когда на меня смотрят недоуменно: «Я и не думал, что ты умеешь плакать…» И это обижает в сто раз сильнее. За кого вы меня принимаете? Я же женщина.
– Когда ты плакала последний раз?
– Сегодня. Я была на похоронах отца подруги, которого я никогда не видела. На обратном пути меня остановил гаишник, вызвал к себе в машину, и там, не выдержав, я расплакалась. Это не была маска, просто все собралось. Он так испугался, что отдал мне документы: «Ну-ка вали отсюда!»
– А к тебе часто обращаются за помощью?
– Возможно, я преувеличиваю свою силу характера, но всегда выслушиваю и стараюсь помочь. Когда Леша жалуется, я сразу начинаю что-то предпринимать: советовать, что сказать, кому позвонить. Я ненавижу, когда люди ноют: «Ну как же так…» Что значит «как же так»? Соберись и реши. Не нравится ситуация — измени ее. Или не говори о ней.
– В чем ты позволяешь себе быть слабой?
– Я могу проспать работу. Я поставила себе планку вставать каждый день в 9.30 утра, чтобы в 10.30 быть на работе. Но поскольку я знаю, что у меня есть еще полчаса, я это время сплю.
Еще у меня есть маниакальная слабость покупать все средства по уходу за кожей, до которых дотягиваются мои руки. Я большой противник всевозможных уколов и ботоксов, считаю, что стареть надо с достоинством. Но на все эти кремы ведусь легко. А потом или активно на себя намазываю, или раздариваю подругам. Не могу, когда гость уходит от меня с пустыми руками.
– В начале вашей сов­местной жизни муж был известным репортером. Сейчас ваши роли поменялись — ты стала популярнее. Это не вызывает у него профессиональной зависти?
– Это публика меня знает, в профессиональных кругах он очень известный человек. Снимает фильмы, строил телеканал «Волга» в Нижнем Новгороде. Пару лет назад я ездила на «ТЭФИ» в Петербург, поймала такси, за рулем которого сидел таджик, и водитель мне говорит: «О, вы жена Самолетова!» (а муж много проработал в Таджикистане). А зависть? Успех ученика — успех учителя. Он скорее поправит меня в чем-то. Мне всегда обидно, когда он считает, что я накосячила. Но когда муж говорит: «Отличный выпуск», – мне дико приятно, потому что он не делает мне скидок ни на усталость, ни на плохое самочувствие.
– Последние лет семь тебе пришлось жить вдали от мужа, друзей, общаться с ними по скайпу и телефону. Это хорошая проверка отношений?
– Врагу не пожелаешь такой проверки. Все рассказы о том, что можно на пару лет уехать на заработок и вернуться к тому, из чего вышел, — ерунда. Два раза в одну реку не вой­дешь… Корпункт научил меня одной вещи: как бы ты ни был близок с друзьями, пока они живут без тебя, они меняются — и ты тоже. Ты за собой этого не замечаешь, а за ними — да. Поэтому отношения нужно полностью переделывать. Я вернулась полгода назад, а еще не успела поговорить со многими друзьями. И боюсь, не потеряла ли их навсегда...

Не красотка, не лялечка, а репортер

– Твоя жизнь круто поменялась. Ты стала ведущей программы «Воскресное «Время». Для тебя это очередное задание, от которого невозможно отказаться?
– Было принято решение, главный редактор мне сообщил: «Это смена имиджа программы. Ты должна показать максимум. Для тебя это вызов». Больше всего меня пугало, что до запуска оставалось три недели.
– Маленький срок?
– Да. Профессия телеведущего другая и никак не связана с репортерской. Мне казалось, я вый­ду на первый эфир, начну блеять и тогда, как человек эмоциональный, сниму микрофон и уйду из студии. Я дико волновалась. Перед первым выпуском у меня сел голос, полезли лихорадки на губах. Так что пока моя самая большая заслуга в этой профессии — то, что я тогда не сбежала.
– Ты же столько раз была в кадре…
– Сейчас все репортерское, что есть во мне, мешает. Я прищуриваюсь — репортер так показывает свой невероятный настрой. Мне даже пошли навстречу и разрешили вести иногда не в пиджаке, а в рубашке. Это нарушение хорошего тона. Но мне так комфортнее. Некоторые рубашки у меня с войны.
– А не скучаешь ли по репортажам?
– Ужасно скучаю. Поэтому у меня и есть репортерские вставки в каждой программе.
– Но это же небо и земля — репортаж с программы «Голос» и из горячей точки…
– Это вполне сопоставимые вещи, когда ты должен быстро сориентироваться и отработать в кратчайшие сроки. В «Голосе» у нас была 1 минута 45 секунд на съемки, все нужно было записать во время рекламы. Это же прямой эфир. Мы вбежали, а оператор упал с лестницы, встал, упал опять, мы потеряли минуту, на два дуб­ля осталось 45 секунд. Мы уложились. Не на каждой войне такое бывает.
– Тогда по чему ты скучаешь?
– По поездкам. По ощущению, когда знаешь, что все зависит от тебя, от того, насколько ты быстро проанализируешь ситуацию и примешь решение. Сейчас во многом то, что я делаю, зависит от качества сюжетов корреспондентов. Я – верхушка айсберга коман­ды, но я рискую и лицом, и репутацией.
– С тобой обсуждали, какой хотят тебя видеть в программе?
– Мы решили, что классическая красотка из меня не получится, лялечка тоже. Мне за 40, я брюнетка, у меня нет накачанных губ. Значит, нужно делать что-то энергичное. Зрители верили мне как репортеру, это доверие и нужно сохранить. Классические ведущие и начинают в другом возрасте.
– Еще раз упомянула возраст. На сколько лет ты себя ощущаешь?
– На 32. У меня бодряк. Мне кажется, это правильный возраст для женщины, когда она расцветает, бурь уже нет, но есть молодость, и все впереди. И мозги уже образовались размером ну с ложку соли. Тогда, в 32, я пришла на «Первый канал», у меня были тяжелые командировки, и, кажется, тогда я была наиболее счастлива.

Этот e-mail адрес защищен от спам-ботов, для его просмотра у Вас должен быть включен Javascript
Фото Бориса Анциферова


Поделись с друзьями






Новости партнеров


Популярное

Читайте также



Добро пожаловать
на официальный сайт
Телесемь
Сейчас 315 гостей онлайн